Неточные совпадения
Слагается иногда
картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте
картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же
художник, как Пушкин или Тургенев.
Свет усилился, и они, идя вместе, то освещаясь сильно огнем, то набрасываясь темною, как уголь, тенью, напоминали собою
картины Жерардо della notte. [Della notte (ит.) — ночной, прозвище, данное итальянцами голландскому
художнику Герриту (ван Гарарду) Гонтгорсту (1590–1656), своеобразие
картин которого основано на резком контрасте света и тени.]
— Как же! мы виделись у Росси, помните, на этом вечере, где декламировала эта итальянская барышня — новая Рашель, — свободно заговорил Голенищев, без малейшего сожаления отводя взгляд от
картины и обращаясь к
художнику.
— А мы живем и ничего не знаем, — сказал раз Вронский пришедшему к ним поутру Голенищеву. — Ты видел
картину Михайлова? — сказал он, подавая ему только что полученную утром русскую газету и указывая на статью о русском
художнике, жившем в том же городе и окончившем
картину, о которой давно ходили слухи и которая вперед была куплена. В статье были укоры правительству и Академии за то, что замечательный
художник был лишен всякого поощрения и помощи.
— А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? — спросил Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его
картина, надо бы помочь
художнику.
— Как удивительно выражение Христа! — сказала Анна. Из всего, что она видела, это выражение ей больше всего понравилось, и она чувствовала, что это центр
картины, и потому похвала этого будет приятна
художнику. — Видно, что ему жалко Пилата.
Вронский и Анна тоже что-то говорили тем тихим голосом, которым, отчасти чтобы не оскорбить
художника, отчасти чтобы не сказать громко глупость, которую так легко сказать, говоря об искусстве, обыкновенно говорят на выставках
картин.
Художник Михайлов, как и всегда, был за работой, когда ему принесли карточки графа Вронского и Голенищева. Утро он работал в студии над большою
картиной. Придя к себе, он рассердился на жену за то, что она не умела обойтись с хозяйкой, требовавшею денег.
Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрачными залами, увешанными
картинами, — палаццо этот, после того как они переехали в него, самою своею внешностью поддерживал во Вронском приятное заблуждение, что он не столько русский помещик, егермейстер без службы, сколько просвещенный любитель и покровитель искусств, и сам — скромный
художник, отрекшийся от света, связей, честолюбия для любимой женщины.
Вронский был с ним более чем учтив и, очевидно, интересовался суждением
художника о своей
картине.
Самгин, поправив очки, взглянул на него; такие афоризмы в устах Безбедова возбуждали сомнения в глупости этого человека и усиливали неприязнь к нему. Новости Безбедова он слушал механически, как шум ветра, о них не думалось, как не думается о
картинах одного и того же
художника, когда их много и они утомляют однообразием красок, техники. Он отметил, что анекдотические новости эти не вызывают желания оценить их смысл. Это было несколько странно, но он тотчас нашел объяснение...
Самгин постоял пред
картиной минуты три и вдруг почувствовал, что она внушает желание повторить работу
художника, — снова разбить его фигуры на части и снова соединить их, но уже так, как захотел бы он, Самгин.
Спивак в белом капоте, с ребенком на руках, была похожа на Мадонну с
картины сентиментального
художника Боденгаузена, репродукции с этой модной
картины торчали в окнах всех писчебумажных магазинов города. Круглое лицо ее грустно, она озабоченно покусывала губы.
«Большинство людей — только части целого, как на
картинах Иеронима Босха. Обломки мира, разрушенного фантазией
художника», — подумал Самгин и вздохнул, чувствуя, что нашел нечто, чем объяснялось его отношение к людям. Затем он поискал: где его симпатии? И — усмехнулся, когда нашел...
— И потом еще
картина: сверху простерты две узловатые руки зеленого цвета с красными ногтями, на одной — шесть пальцев, на другой — семь. Внизу пред ними, на коленях, маленький человечек снял с плеч своих огромную, больше его тела, двуличную голову и тонкими, длинными ручками подает ее этим тринадцати пальцам.
Художник объяснил, что
картина названа: «В руки твои предаю дух мой». А руки принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это он убил бога.
Грэй присел на корточки, заглядывая девушке в лицо снизу и не подозревая, что напоминает собой фавна с
картины Арнольда Беклина [Беклин Арнольд (1827–1901) — швейцарский
художник, автор
картин на мифологические сюжеты.].
Только
художник представился ему не в изящной блузе, а в испачканном пальто, не с длинными волосами, а гладко остриженный; не нега у него на лице, а мука внутренней работы и беспокойство, усталость. Он вперяет мучительный взгляд в свою
картину, то подходит к ней, то отойдет от нее, задумывается…
На них лучшие
картины получали денежные премии и прекрасно раскупались. Во время зимнего сезона общество устраивало «пятницы», на которые по вечерам собирались
художники, ставилась натура, и они, «уставя брады свои» в пюпитры, молчаливо и сосредоточенно рисовали, попивая чай и перекидываясь между собой редкими словами.
Настоящих любителей, которые приняли бы участие в судьбе молодых
художников, было в старой Москве мало. Они ограничивались самое большое покупкой
картин для своих галерей и «галдарей», выторговывая каждый грош.
Художник Сергей Семенович Ворошилов, этот лучший мастер после Сверчкова, выставил на одной из выставок двух дремлющих на клячах форейторов.
Картину эту перепечатали из русских журналов даже иностранные. Подпись под нею была...
Времена изменились; теперь для русской каторги молодой чиновник более типичен, чем старый, и если бы, положим,
художник изобразил, как наказывают плетьми бродягу, то на его
картине место прежнего капитана-пропойцы, старика с сине-багровым носом, занимал бы интеллигентный молодой человек в новеньком вицмундире.
Окон два, в средине должно быть третье, но оно прикрыто большой
картиной кисти известного хлыста и искусного
художника Боровиковского.
По стенам развешаны были
картины того же
художника: «Распятие плоти», «Излияние благодати», «Ликовствование», «Ангельский собор» точно такой же, как на потолке, а возле него собор Катерины Филипповны.
Хозяин сводил меня в свою спальню (он спал отдельно) всю увешанную прекрасными
картинами парижских
художников, все его приятелей, и при этом рассказывал мне, кого из них он первый"открывал"и, разумеется, приобретал их полотна за пустую цену — прежде чем они входили в славу.
Оба музея,"Пинакотек"и"Гликтотек", такие же подделки под прославленные образцы. После петербургского Эрмитажа, парижского Лувра и лондонского Музея все это не могло уже ни поражать, ни восхищать. Даже и подлинные
картины великих иностранных мастеров не могли затмевать те полотна, которые вы видели в Петербурге, Париже, Лондоне. Но здесь вы находили, правда, свою немецкую школу. Король-меценат сделал очень много для поощрения
художников в виде посылок в Италию и денежных пособий.
В течение великопостного сезона театры тогда закрывались, а давались только живые
картины. Клуб
художников привлекал меня в члены комитета и как лектора. Тогда среди его старшин и распорядителей выделялись два типичных петербуржца: В.И.Аристов и М.И.Семевский.
Тогдашнего регента, маршала Серрана — скорее любили. Но роль играл не он, а Прим, которого я и видел в первый раз на этом торжестве. Из него сделала героя
картина даровитого
художника Реньо, изобразившего Прима во главе войска, идущего ниспровергать Изабеллу. Эта
картина вызывала восторги Вл. Стасова, видевшего ее в Париже.
Николай Ильич Петухов жил уже не на набережной Москвы-реки, а в одном из переулков, прилегающих к Воздвиженке, занимая две квартиры — внизу помещалась редакция и контора, а в бельэтаже жил он сам со своим семейством. Николай Ильич занимал большую квартиру, зала, гостиная и кабинет были убраны комфортабельно, хотя немного безвкусно, так как новая блестящая бронза и
картины в золоченых рамах неведомых миру
художников резали глаз.
Стоявшее у стены дорогое пианино и висевшие по стенам
картины — произведения знаменитых
художников, довершали обстановку.
Крапчик, слыша и видя все это, не посмел более на эту тему продолжать разговор, который и перешел снова на живописцев, причем стали толковать о каких-то братьях Чернецовых [Братья Чернецовы, Григорий и Никанор Григорьевичи (1802—1865 и 1805—1879), — известные
художники.], которые, по словам Федора Иваныча, были чисто русские живописцы, на что Сергей Степаныч возражал, что пока ему не покажут
картины чисто русской школы по штилю, до тех пор он русских живописцев будет признавать иностранными живописцами.
— Мало, конечно, — отвечал Федор Иваныч, севший по движению руки князя. — Есть у меня очень хорошая
картина: «Петербург в лунную ночь» — Воробьева [Воробьев Максим Никифорович (1787—1855) — русский
художник.]!.. потом «Богоматерь с предвечным младенцем и Иоанном Крестителем» — Боровиковского [Боровиковский Владимир Лукич (1757—1825) — русский портретист.]…
Философ не может не выражать себя в книгах, ученый в опубликованных исследованиях, поэт в стихах, музыкант в симфониях,
художник в
картинах, социальный реформатор в социальных реформах.
Великие творцы-художники, создавшие поэмы, драмы, романы, симфонии,
картины, статуи, всегда были активными и побеждали тяжесть и сопротивление материи.
Художник не поместил бы их на батальной
картине, а плохой портретист сделал бы с них весьма схожий портрет — так они были шаблонны.
Называется Сикстинской потому, что была написана для монастыря св. Сикста, который изображен на
картине справа от Мадонны.], а другая с Данаи Корреджио [Корреджио — Корреджо, настоящее имя — Антонио Аллегри (около 1489 или 1494—1534) — крупнейший итальянский
художник.].
Картины эти, точно так же, как и фасад дома, имели свое особое происхождение: их нарисовал для Еспера Иваныча один
художник, кротчайшее существо, который, тем не менее, совершил государственное преступление, состоявшее в том, что к известной эпиграмме.
Теньеровские
картины [Теньеровские
картины — принадлежащие кисти голландского (фламандского)
художника Давида Теньера (Тенирс, 1610—1690), называемого Младшим, в отличие от его отца.
В.М. Лаврову удалось тогда объединить вокруг нового журнала лучшие литературные силы. Прекрасно обставленная редакция, роскошная квартира издателя, где задавались обеды и ужины для сотрудников журнала, быстро привлекли внимание. В первые годы издания журнала за обедом у В.М. Лаврова С.А. Юрьев сообщил, что известный
художник В.В. Пукирев,
картина которого «Неравный брак» только что нашумела, лежит болен и без всяких средств.
О том, чтобы я развлекался, не может быть и речи… (Увидел
картину.) Ай, замечательный
художник… Замечательный
художник… прямо замечательный.
— Какой чудесный человек, не правда ли? — воскликнула Саша. — Я не видала его без улыбки на лице, без шутки. И как он работал! Это был
художник революции, он владел революционной мыслью, как великий мастер. С какой простотой и силой он рисовал всегда
картины лжи, насилий, неправды.
Очень меня утешило, когда в биографии
художника Федотова я прочел: когда при нем восхищались прелестью и простотою его
картины «Вдовушка», он сказал...
Высоким внутренним инстинктом почуял он присутствие мысли в каждом предмете; постигнул сам собой истинное значение слова «историческая живопись»; постигнул, почему простую головку, простой портрет Рафаэля, Леонардо да Винчи, Тициана, Корреджио можно назвать историческою живописью и почему огромная
картина исторического содержания всё-таки будет tableau de genre [Жанровая, то есть бытовая
картина (франц.).], несмотря на все притязанья
художника на историческую живопись.
Этот человек, который копается по нескольку месяцев над
картиною, по мне, труженик, а не
художник.
И прямодушный, честный в душе человек употребил интриги и происки, которыми дотоле всегда гнушался; добился, наконец, того, что на
картину объявлен был конкурс и другие
художники могли войти также с своими работами.
Неподвижно, с отверстым ртом стоял Чартков перед
картиною, и, наконец, когда мало-помалу посетители и знатоки зашумели и начали рассуждать о достоинстве произведения и когда, наконец, обратились к нему с просьбою объявить свои мысли, он пришел в себя; хотел принять равнодушный, обыкновенный вид, хотел сказать обыкновенное, пошлое суждение зачерствелых
художников, вроде следующего: «Да, конечно, правда, нельзя отнять таланта от
художника; есть кое-что; видно, что хотел он выразить что-то; однако же, что касается до главного…» И вслед за этим прибавить, разумеется, такие похвалы, от которых бы не поздоровилось никакому
художнику.
Почти невозможно было выразить той необыкновенной тишины, которою невольно были объяты все, вперившие глаза на
картину, — ни шелеста, ни звука; а
картина между тем ежеминутно казалась выше и выше; светлей и чудесней отделялась от всего и вся превратилась, наконец, в один миг, плод налетевшей с небес на
художника мысли, миг, к которому вся жизнь человеческая есть одно только приготовление.
Здесь имеется в виду его известная гравюра с
картины итальянского
художника Рафаэля Санти (1483—1520) «Преображение».] и, наконец, масляная женская головка, весьма двусмысленной работы, но зато совсем уж с томными и закатившимися глазами, стояли просто без рамок, примкнутыми на креслах; словом, все показывало учено-художественный беспорядок, как бы свидетельствовавший о громадности материалов, из которых потом вырабатывались разные рубрики журнала.
Девушка улыбнулась. Они молча пошли по аллее, обратно к пруду. Набоб испытывал какое-то странное чувство смущения, хотя потихоньку и рассматривал свою даму. При ярком дневном свете она ничего не проиграла, а только казалась проще и свежее, как
картина, только что вышедшая из мастерской
художника.
Чудной гирляндой цветных туалетов развертывались ложи бенуара, бельэтажа и даже 1-го яруса, туалетов, обладательницы которых, в большинстве, как
картины искусных
художников, были достойны роскошных рамок. Переливы драгоценных камней всех цветов радуги украшали белоснежные шеи, розовые ушки и затянутые в изящные перчатки грациозные ручки.
У них Савин познакомился с известным
художником Макартом, который не раз пользовался для своих
картин любезностью сестер-красавиц, соглашавшихся позировать в мастерской знаменитого
художника.